«Камера обскура» и «Смех в темноте»: перевод на другой язык или два разных романа?

[8] Бeрдяeв Н.A. A тaк кaк крaсный цвeт aссoциируeтся с высунутым языкoм, a знaчит и смexoм, oбa вaриaнтa, диспeрсный и синкрeтный, oкaзывaются взaимoсвязaны. Я xoчу, Мaкс. Бeрдяeв. И oбмaн зaключaлся нe тoлькo и нe стoлькo в тoм, чтo рядoм с нeсчaстным слeпым Мaгдa и Гoрн прeдaвaлись любoвным утexaм. Мир Aннeлизы кaжeтся Крeчмaру бeсцвeтным — мир Мaгды ярким и крaсoчным. Крeчмaр oткрывaл нeoгрaничeнныe пeрспeктивы для сoтвoрeния жeстoкиx кaрикaтурныx ситуaций в жизни. И всe жe, нeсмoтря нa oбъяснeниe, oбрaз убийствa oстaeтся нeрaзрывнo связaнным с oбрaзoм эрoтичeскoгo oбъятия, стрaст­нoгo сeксуaльнoгo влeчeния. Oнa и в сaмoм дeлe, a нe тoлькo в вoсприятии Крeчмaрa, вялa и скучнoвaтa. И eщe рaз Зeгeлькрaнц пoсылaeт к Крeчмaру дoбрякa Мaксa (другoгo фильтрующeгo пoсрeдникa), кoтoрый буквaльнo вывoдит eгo зa руку из aдa Гoрнa. Кaмeрa oбскурa: Клaссик бeз рeтуши. Былa oттeпeль, aвтoмoбили рaсплeскaли лужи, нa углу виднeлся яркo-фиoлeтoвый лоток с цветами, солнечное мокрое небо отра­жалось в стекле окна, которое мыла веселая, растрепанная горничная …» (Н.;334–335). О каком бы важном предмете ни заходила речь, он был одинаково способен сказать о нем нечто мудреное, или смешное, или пошловатое, если этого требовало восприятие слушателя. «Ковер» здесь —метафора человеческой жизни. В роковой момент, когда герой делает свой жизненный и нравственный выбор в сторону гнусной жизни с Магдой, совершается окончательная подмена ценностных ориентиров, выраженная в образной системе палитры красок. Символика ада и рая пунктирно прочерчивает художественную ткань романа. [4] Набоков В.В. Лекции по зарубежной литературе. Нельзя забывать, что «Камера обскура», как и все произведения Набокова, предполагает несколько уровней прочтения. Проза Зегелькранца подобна грубому анонимному письму, «в котором подлая правда приправлена ухищрениями витиеватого слога» (Н.;373). Пер­вый был слишком стар и мастит и ничего не понимал в новом искусстве, второй же, обрюзгший черт, обожравшийся чужими грехами, был нестер­пимо скучен, скучен, как предсмертная зевота тупого преступника, зарезав­шего ростовщика. Мне, однако, представляется, что эта развернутая метафора опреде­ляет хотя и очень важный, но все же не главный ракурс восприятия романа. Кречмару Закономерно, что и в финале романа прозрения не наступает. Директор, предоставивший Горну ложу, был существом трудноуловимым, двойственным, тройственным, отражающимся в самом себе, — переливчатым магическим призраком, тенью разноцветных шаров, тенью жонглера на театрально разрисованной стене» (Н.;336–337). Это продлится одну минуту» (Н.;387). N3-4     [1] Набоков В.В. Романы. Предательство собственного ребенка выглядит чудовищным. Он не имеет ни малейшего понятия о том, какие безобразные чудовища гнездятся там. В сущности, в лице Магды Кречмар страстно желает и не может убить того другого, в ком воплощено для него зло, заключенное в его собственной душе. Это рабство порождается эротической иллюзией … Человек испытывает унизительное рабство пола. Набокова «Laughter in the dark» принято считать англоязычной версией, переводом «Камеры обскуры». Собрание сочинений русского периода: В 5 т. Этот образ-мотив, разлагаясь, часто возникает в дисперсном варианте: красное платье Магды и темнота. Роман цитируется по этому изданию с пометой Н. С.428. Ведь он почти сразу понял, что жить с Магдой — значит «оподлиться безусловно, безоговорочно … и всецело отдаться чудовищной, безобразной, почти болезненной страсти, которую возбуждала в нем веселая красота Магды» (Н.;293). В то утро, когда с Кречмаром случилось несчастье, «она проснулась с чувством сильнейшего беспокойства» (Н.;364), которое даже вывело ее из оцепе­нения, в каком она находилась со дня смерти дочери. На самом деле мраком Кречмар был не отделен, а, напротив, связан с ярко красочной жизнью. Хотя Кречмара буквально уводят из мира зла, он упорно стремится в него вернуться. Ведь смех — один из атрибутов дья­вола, это его функция в этом мире. В конце концов стремительный поток страсти унес его туда, куда неизбежно, по мысли автора-режиссера, и должен был принести, — к катастрофе. В финальной сцене волна «накатывает» и на­крывает героя. Знаменательно, что с появлением Марго художественная идея «странным образом увяла и засохла за какую-нибудь одну неделю» (Н1.;398). Указ. И «светлые» мысли, возникавшие в сознании Кречмара под плотным бархатным мешком, «в котором он теперь существовал» (Н.;375), остава­лись эротическими миражами: «Не всегда, впрочем, Кречмар мог утешаться нравственными рассуждениями, не всегда удавалось ему себя убедить, что физическая слепота есть в некотором смысле духовное прозрение. Толстого Иртенева, который изначально ненавидел в себе это зло, свою похоть и который над этим злом в себе поднялся, — в душе Кречмара ничего подобного, никакого прозрения и преображения не произошло, то и убить Магду он не смог. Ходасевича, «истинный дух синематографа, экранный бес, превращающий на экране мир Божий в пародию и карикатуру»[5].­ Однако поле деятельности Горна на самом деле гораздо шире, чем экран. Решив уйти от Магды, Кречмар «быстро пошел в спальню поглядеть в последний раз, как Магда спит. Причем красное платье неизменно соседствует с тьмой. Образный мотив, который символизирует одновременно художественную реальность в стиле кинематографа и карикатуры, Чипи — морская свинка. Ныне судьба с ослепительной резкостью как бы заставила его опомниться, он слышал громовой окрик судьбы и понимал, что ему дается редкая возможность круто втащить жизнь на прежнюю высоту … Обо всем этом он думал честно, мучительно и глубоко» (Н.;334). Контрастны и портреты двух художников: грубый и энергичный, вызыва­ющий отвращение Горн и мягкий, утонченно-изысканный, обаятельный и слегка болезненный Зегелькранц. Т.3. Цель статьи — показать, что «Смех в темноте» и «Камера обскура» — два разных романа, хотя и написанных на один сюжет, так как их образную систему организуют различные метафоры. Но главный мотив, связывающий искусство карикатуры с адом, — это мотив осмеяния, пересмешничества. Контраст между благодушием жертвы, не ведающей, какую изощренную пытку уже приготовил для нее палач, «и был для него сущностью карикатуры … Самые смешные рисунки в жур­налах именно и основаны на этой тонкой жестокости, с одной стороны, и глуповатой доверчивости — с другой: Горн, бездейственно глядевший, как, скажем, слепой собирается сесть на свежевыкрашенную скамейку, только служил своему искусству» (Н.;318). Закономерно, однако, что Кречмар испытывает симпатию к Горну, в то время как общением с Зегелькранцем скорее тяготится. Так оказывается, что, выбрав красочный мир, Кречмар на самом деле выбирает тьму. Поскольку в романе, как это уже замечено исследователями, роли мужчины и женщины поменялись местами, к Кречмару перешло и амплуа Евы. Так между чем же на самом деле делает свой, нравственно-эстетиче­ский выбор Кречмар? Трагедию порабощения человека половым влечением и эротической иллюзией Набоков воплотил в «Камере обскуре» с поразительной силой и глубиной проникновения в ее суть. 145–146. На одном нравственном и эстетическом полюсе романа — карикатура. Миру карикатуры в романе видимо противостоит мир реалистиче­ского искусства Зегелькранца, одного из фильтрующих посредников автора. Единственное, быть может, подлинное в нем была бессознательная вера в то, что всё созданное людьми в области искусства и науки только более или менее остроумный фокус, очаровательное шарлатанство. Кречмар, который «совершенно ослеп» (Н.;382) от похоти, не видит, вернее, не желает видеть очевидного гнусного обмана, судорожно цепляется за чудовищные миражи, лишь бы иметь возможность продолжать предаваться и далее любовной падучей. Мне представляется, что «Смех в темноте» — это значительно упрощенный, «адаптированный», лишенный изысканности художественных решений и внутреннего драматизма вариант «Камеры обскура». Литературный мир о твор­честве Владимира Набокова. Но приглядимся внимательнее к тексту. А любимое занятие и развлечение, которому Горн предавался «с восхищением» (Н.;328), — это «помогать жизни окарикатуриться» (Н.;318). На следующей странице это желание получает объяснение: Кречмар хочет прижаться к Магде, чтобы убить ее: «действительно, долго ли нужно, чтобы в привычной темноте нащупать и, крепко схватив одной рукой, сразу ткнуть стволом браунинга в грудь или в бок и выстрелить — раз, еще раз, до семи раз» (Н.;388). И когда Кречмар окончательно погружается во тьму, физическую и моральную, Горн полу­чает возможность диктовать ему тот образ окружающего мира, который сам избирает для своей жертвы. Мотив соседства красного платья Магды и тем­ноты также воплощает парадоксальное тождество тьмы и красок. СПб., 2003. Собрание сочинений американского периода: В 5 т. Комментарий к роману «Камера обскура» // Набоков В.В. С.281. Преобразование образной системы неизбежно повлекло за собой изменения в содержательной структуре.­­ Мотив смеха в темноте, выведенный в заглавие английского романа, — центральный в обоих произведениях. Но тогда начинает стремительно развиваться возникший ранее мотив предательства по отношению к дочери Ирме: Кречмар не едет на похороны, а в его сознании окончательно совершается чудовищная подмена, и Магда совершенно замещает Ирму. Но, в от­личие от христианской модели рая и ада, здесь человек делает выбор между карикатурой и реализмом — на видимом уровне, а на самом деле — между карикатурой и моделью искусства, просветленного идеалом. И герой выбирает красочный мир. Вся жизнь представляется ему царством пародии и карикатуры: «Образование у него было пестрое, ум — хваткий и проницательный, тяга к разыгрыванию ближних — непреодолимая. СПб., 2002. Так что причина слепоты Кречмара отнюдь не чистота и наивность его души, как принято считать. И свой выбор Кречмар, художественный критик, знаток живописи, делает между двумя предлагаемыми ему видами искусства, как между адом и раем. Сви­стом, по распространенному поверию, подзывают змею, а ведь взаимная страсть героев «была основана на глубоком родстве их душ» (Н.;337). соч. Может показаться, что маниакальное желание убить Магду, которым одержим Кречмар, свидетельствует о том, что он наконец прозрел. Ведь он живет в мире «перевернутой» аксиологии. Но, поскольку, в отличие от состояния героя Л. По отношению к Кречмару Зегелькранц выполняет миссию Ангела, посланника Божия[6]: отрывок из его «реалистической» повести открывает Кречмару глаза на чудовищный обман.   Studia Slavica Hungarica, Bu¬da¬pest. Не «любовь слепа» — похоть слепа. «Отдаваясь власти половой жизни, человек теряет власть над самим собой, — писал Н. Давно замечено, что «Камера обскура» внутренне ориентирована на произведения Л. Чарлз Диккенс // Набоков В.В. Ее принято считать смы­словым ядром романа. Камера обскура. Настоящий, трагический конфликт романа, как справедливо отмечает Б. С другой стороны, не поддается Аннелиза и иллюзорным надеждам на возвращение мужа (эпизод в зоопарке с обезьянкой, сбежавшей от своего хозяина), хотя страдает она ужасно. Корреляция между искусством карикатуры и царством дьявола, адом, задана косвенно, через систему переплетающихся образных мотивов. Напрас­но он обманывал себя тем, что ныне его жизнь с Магдой счастливее, глубже и чище, напрасно думал о ее трогательной преданности» (Н.; 375–376). [7] Бойд Б. И здесь следует более внимательно задуматься над репликой почтальона: «Любовь слепа» (Н.;338). [5] Ходасевич В. Только этот принцип творчества позволяет, по убеждению Зегель­кранца, «навсегда задержать на странице мгновенный облик текучего вре­мени» (Н.; 373). Но ведь именно решение не ехать на похороны дочери и остаться с Магдой предопределило ту трагическую аварию и окончательное погру­жение во мрак. Причем в направлении «оживления» своей сексуальной жизни, неудовлетворенность в которой он остро ощущал в те­чение всей жизни. Так возникает мотив осмеяния.­ Однако общий структурообразующий мотив смеха в темноте сущест­вует внутри различных образных систем. С трудом оторвав взгляд от щек и плеч Магды и нервно покусывая ноготь большого пальца, он отошел к окну. Впервые вместе они возникли в одном из самых ярких эпизодов романа: Кречмар, приняв угол красной подушки за уголок платья Магды, думает, что она спряталась в доме. Принято считать, что «Камеру обскуру» организует метафора «кино­глаза»[2]. Дождавшись, когда гости уйдут, Кречмар бросается в библиотеку: «Все было тихо, выжидательно тихо, казалось, что тишина не выдержит и вот-вот рассмеется»[1]. Толстого о супружеской измене (роман «Анна Каренина», повести «Крейцерова соната» и «Дьявол»), а финал набоковского романа повторяет двойную концовку «Дьявола»: по одной версии, герой убивает себя, по другой — объект своей похоти. [9] Набоков В.В. Когда же он говорил совсем серьезно о книге или картине, у Горна было приятное чувство, что он — участник заговора, сообщник того или иного гениального гаера — создателя картины, автора книги» (Н.;336). Убивают его. М., 1998. Ведь любовь предполагает постижение любящим личности любимого, его души, а «внутренний мир» Магды остается для Кречмара абсолютно закрытым. С.395. А.В. В английском романе история берлинского искусствоведа, влюбив­шегося в беспутную девчонку и бросившего ради нее семью, обрела другое образное решение — метафоры ожившей картины. На что сетовали многие критики. Эшафот в хрустальном дворце. Поэтому Горну в романе противостоит, конечно, не сам создатель романа: ему противостоят его фильт­рующие посредники — герои, которые на время берут на себя функцию представителя автора[4].­ В фокусе повествования — герой, который на протяжении романа свой выбор между добром и злом последовательно и, как подчеркивает Набоков, вполне осознанно делает в сторону зла. Цветная анимация свершилась в жизни и потому потеряла смысл в искусстве. Высшие достижения современной техники не сравнятся с интуицией любящего человека — эта мысль воплощена в «кинематографическом» эпизоде романа. [3] Бойд Б. Следует «немая сцена»: «Ковер — выпятился горбом у ножки стола, как застывшая волна» (Н1.;564). Феномен полового рабства глубоко исследован русскими философами начала ХХ в. И всякий раз, как он оказывается на пороге прозрения, нравственного и чисто житейского, — вновь ослепляет его, все глубже затягивая в темную бездну, любовная падучая (Н.;293), которой он с вос­торгом предается. Картина вновь замирает, ибо сюжет исчерпал себя. С.114 и др. И это глубоко знаменательно. Появляется Марго — поток жизни стремительно уносит героя туда, куда он и стремился. 2006. В противоположность карикатуре, искажающей образ мира Божия, ис­кусство Зегелькранца воспроизводит его «с беспристрастной точностью» (Н.;373). Вместо Магды, которую он надеялся заключить в объятья, герой находит только подушку. Т.2. М., 1991. Но если красочный мир Магды на самом деле был тьмой, то не следует ли предположить, что мир Аннелизы, казавшийся ослепленному похотьюбесцветным, был в действительности миром просветленного искусства? Змий, по библейской легенде, вполз в Эдем (семья Кречмара до его грехопадения) и искусил Еву. Из чего следует вполне оправданный вывод о банальности, на грани примитива, его содержания. С.107–111; Букс Н. СПб., 1997.